Народное Движение Узбекистана

КРЫМСКАЯ ПРОЗА ИЗГНАНИЯ – ВОЗВРАЩЕНИЯ (2)

КРЫМСКАЯ ПРОЗА ИЗГНАНИЯ – ВОЗВРАЩЕНИЯ (2)
13 Haziran 2020 - 14:37 - Просмотрено 803 раз.

Прерванная традиция и возвращение к истокам

Литература каждого народа зиждется главным образом на том материале, который определяет суть жизни народа, его нравственных исканий и приоритетов. И все же, главное в национальном колорите литературы возникает не здесь – не в сфере ее непосредственного предмета, а в сфере активного отношения художника к жизненному материалу (последнее определяет отбор, трактовку и обработку этого материала). Именно характер образного мышления художника, вбирающий в себя неповторимый опыт данного народа, его взгляд на вещи, его отношение к жизни проявляется в самом подходе к действительности. «Истинная национальность, – говорит Гоголь, – состоит не в описании Сарафана, а в самом духе народа. Поэт может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами» [44][45; V; С.558].

При рассмотрении генетических, контактных и типологических связей и схождений между литературными явлениями, основанными на сюжетно-образном материале прозы исследуемого периода, необходимо учитывать не только элементарно-наглядные силы взаимодействия между ними /перекличка сюжетов, образов и мотивов/, но и прежде всего те глубинные, опосредствованные связи, которые возникали в процессе творческого освоения жизненного материала через призму исторической памяти. «Историческая память становится при этом своеобразным катализатором крымскотатарского национально-освободительного движения. Она формируется как ядро национального самосознания и вмещает в себя отнюдь не только установленные, документально подтвержденные, научно обоснованные системы (факты, представления о том, что и как было в действительности, опирающиеся на бесспорные свидетельства и доказательства ), но и многие устойчивые мифологемы, романтические версии, «кочующие» поэтические мотивы. Эта память питается самой разнообразной, как достоверно-исторической, так и литературной, беллетристической, фольклорной, легендарной информацией, и отсеивая всё случайное, не встречающее эмоционального отзвука в народной душе, сохраняет в качестве определенных ценностных ориентиров те страницы минувшего, те образы, слова и поступки национальных героев, те события – подлинные, приближенные к достоверности или фантастические, которые отвечают потребности в национальном самоутверждении, в защите национального достоинства народа, в спасении этноса, грубо вырванного из его естественной культурно-экологической ниши» [46; С.95].

Как известно, послевоенная крымская литература была оторвана от  традиции прерванной в развитии литературы национального возрождения первой четверти ХХ века и была задавлена тисками директивной цензуры, вследствие чего просто не могла реагировать на объективные жизненные явления живой, подвижной художественной системой. Между тем, известно, что нормальное развитие литературы зиждется на базисе – традиции и реализуется в надстройке – новаторстве. Мысль Бахтина о генезисе литературного творчества является ключевой в данном контексте: «Произведение уходит своими корнями в далекое прошлое. Великие произведения литературы подготавливаются веками, в эпоху же их создания снимаются только зрелые плоды длительного и сложного созревания» [47; С.331]. В итоге, по мысли Бахтина, плодотворная деятельность писателя немыслима вне длительного и непрерывного культурного процесса.

Совершенно очевидно, что традиция и новаторство – понятия, характеризующие преемственность и обновление в литературном процессе, в том числе, соотношение наследуемого и производимого.

Традиция представляет из себя избирательное и инициативно созидательное наследование опыта предшественников во имя решения современных художественных задач. Собственно поэтому ей сопутствует обновление литературы, т.е. новаторство. В литературном процессе новаторство выступает  «…как творческая перекомпоновка и достраивание взятого у предшественников, как возникновение в литературном процессе беспрецедентно нового, имеющего всемирно-историческую значимость» [48; С.286].

В крымской литературе традиция была прервана и заменена идеологией, партийными установками [49;50;51;52;53]. Так, например, говоря о языке тоталитарной эпохи, современный исследователь отмечает: «Идеологические смыслы отливались в языковые стереотипы, с помощью которых стереотипизировалось мышление»[54; С.16]. Не малая роль в стереотипизации мышления была отведена и литературе, о чем и пишет В. Смирнов: «господствующие в обществе идеологические концепции стереотипизируют стилевые особенности художественного текста, определяя типологические особенности сюжета, конфликта, формы повествования, прочие элементы поэтики произведения» [55; С.29]. «В таком широком значении стереотипизация является органическим свойством литературного процесса. Однако в качестве литературной константы стереотипом, прежде всего, можно считать топос, клише, общее место. В отличие от концепта и универсалии, которые при сохранении смыслового ядра потенциально содержат в себе множество значений, актуализируемых самой ситуацией их употребления, стереотип ограничен одним значением, подчас не мотивированным литературным контекстом» [56]. Таким образом, произошла идеологическая стереотипизация литературы с насильственным отрывом ее от живительной народной основы творчества: от культурной традиции, в широком смысле этого слова – «культурной памяти», хранящей древние архетипы, формы их самовыражения в разные эпохи исторического развития народа, героической истории в образах – героического эпоса, например, и, собственно, от зиждущейся на платформе культурной традиции и памяти литературной традиции, когда труды и достижения классиков крымской литературы, таких как Исмаил Гаспринский, Асан Сабри Айвазов, Бекир Чобан-заде, Амди Гирайбай и др. стали недостижимыми, а их имена оказались под запретом.

Процесс этот не мог быть незамеченным крымскими литераторами, так, например, Эрвин Умеров писал:

Оригинал:

«умумен шиир, несирджилигимизде де схемаджылыкъ, конъюктурджылыкъ гъает кениш ер тута…» [57; С.10].

Перевод:

«В общем, как в поэзии, так и в прозе схематизм и конъюнктурщина чрезвычайно распространены…» [57; С.10].

Истолкованная в таком значении стереотипность противоречит как духу творчества, как и самой природе литературы, существующей как блистательный союз индивидуальностей. «Если „стереотипию“ мы понимаем как технологический процесс, позволяющий производить данный образец в многочисленных экземплярах, – пишет У. Перси, – то, строго говоря, это определение, очевидно, не подходит к литературному творчеству именно потому, что оно творчество, а не простое повторение, репродукция» [58; С.35]. Не случайно характеристика «стереотипный» относится чаще всего к произведениям эпигонским, подражательным. Вот и Шамиль Алядин отметил такую тенденцию в крымской литературе послевоенного периода:

Оригинал:

«Догърусыны айтсам, бизим эдебиятымызда худжур аллар да олып кече. Бу аллар адамны пек тааджиплендирелер. Бир языджымыз заметли ве гъайретли эмеги нетиджесинде озь эсеринде барып да гузельдже, келишиклидже персонаж, яхут гузельдже левхалар, тасвирлер догъурса, белли бир вакъыттан сонъ оларны мытлакъа дигер языджымызнынъ янъы эсеринде тыпкъы-тыпкъына текрарлангъаныны корьмек мумкюн. Бойле аллар бизде ола. Анълы оларакъ япыламы, анъсыз оларакъмы, айтмакъ къыйын. Лякин бир меселеде шубэ олмая биле ки, бир языджы – дигер языджынынъ бостанына далдымы, анълы япсын – анъсыз япсын, онъа плагиат (хырсызлыкъ) дениле. Языджы ичюн бу – тек онынъ хырсыз экенини дегиль, истидатсыз экенини  де исбат эте. Шу ери де муим ки, башкъасынынъ бостанына далув яш языджыларымызда корюнмей» [59; С.23-24].

Перевод:

«По правде говоря, в нашей литературе случаются странные вещи. Это удивляет людей. Стоит одному нашему писателю в результате усилий и стараний выстрадать подходящий образ, или же картины и обстоятельства художественного плана, как через некоторое время другой наш писатель в новом своем произведении точь-в-точь повторяет их. Тяжело сказать, сознательно это делается или нет, но такие случаи у нас есть. Однако одно не вызывает сомнения, если один писатель проник в огород другого, то в независимости осознанности или неосознанности данного действия оно называется плагиат (воровство). Это не только свидетельство воровства, но и явное доказательство бесталанности писателя. Важно отметить, что такая любовь к чужим огородам не зафиксирована среди молодежи» [59; С.23-24].

Вот как про этот период в истории крымской литературы с его запретами и ограничениями, идеологическим прессингом, наследственными в отношении преступной репрессивной политики и реализующимися в вынуждении к смирению и свыканию с ее несправедливостью и антидуховностью через заполнение национальной номинально литературы лживым и противным как духу творчества, так и торжеству справедливости заданным сверху в директивной форме содержанием, пишет Айдер Осман:

Оригинал:

«Ниает, сюргюнликтен он учь йыл кечкен сонъ, бу тильде язмагъа ве окъумагъа мусааде этильди. Яратмакъ, догъурмакъ дегиль, тек мусааде этильген даиреде язмакъ, язгъанда да Къырымнен, кечмишнен багъламайып, миллетнинъ тарихына токъунмайып, онынъ асыл адыны анъмайып язмакъ керек. Бизим халкъымыз 48 йыл девамында бойнунда сыртмакънен яшады. Сыртмакъ онынъ богъазыны даима сыкъып тура, амма оны сонъунадже богъмай, ава кечмеси ичюн текяран аралыкъ къалдыра. Биз мына бойле яшадыкъ: тири де дегиль, олю де.

Сюргюнликтеки къырымтатар эдебияты озь деври сиясетининъ ифадесидир. […] Гъаевийлик ве партиявийлик эдебиятнынъ баш ольчюсине чевирильди. Тёпеден: «Сизинъ эдебиятынъыз совет халкъыны мусбет мисаллер эсасында тербиелемек керек» деген косьтериш берилле. Бойледже узун йыллар девамындабизим неширлеримиз тек мусбет фактларны айдынлатты. […]

[…]

Бутюн маниалар, сынъырлар, ясакълар алып ташлангъан да бизим эдебиятымыз баягъы вакъыткъадже эвельки ёлунен кетти. Башыны котермек истеген бир-эки джесаретли языджыларнынъ башларына токъмакълар урулды. Мукъайт адамлар «фелянча халкъ душманы фелянча акъкъында яза» деп яйгъара къопардылар, техдит эттилер. «Эгер биз олмагъан олсакъ, сизлер халкъ душманларыны айырды этип оламаз эдинъиз.» деп кокюслерине урдылар. Бойле сеслер медениетимизде урьмет ве итибар къазангъан эсли-башлы языджылар тарафындан келюви шашыладжакъ шей эди. «Сен Бекир Чобан-задени котерме, – деп фысылдагъан эди манъа бириси. – Онынъ устюне къойылгъан къабаатларнынъ тек ярысы алынып ташланды, яни оны Тюркие джасуслыгъында къабаатлав къысымы, амма миллетчилик къабааты алынып ташланмады.  Мукъайт олмакъ керек.

 Дигер эдебиятларда къапылар артынадже ачылгъан янъы девир эдебият сурьат алгъан вакъытта биле бизлер эп мукъайт олдыкъ» [60; С.218-219].

Перевод:

«Наконец, после тринадцати лет в ссылке на этом языке разрешили писать и читать. Не созидать – нет, писать нужно только в строго очерченных рамках, без касания тем Крыма, прошлого, истории народа, без упоминания его имени. Наш народ на протяжении 48 лет жил с удавкой на шее. Удавка всегда сдавливала его шею, но не душила до конца, оставляла немного свободного места для прохождения воздуха. Мы так жили: ни живые, ни мертвые.

Крымскотатарская литература в изгнании есть выражение политики своего времени. […] Партийность и идеологизированность были основными ее мерилами. Сверху приходит директива: «Ваша литература должна воспитывать советский народ на положительных примерах». Таким образом, исходя из этих установок, на протяжении многих лет наши издания освещали только положительные факты.

[…]

И после того, как все препятствия, ограничения и запреты были сняты, наша литература долго еще следовала старым курсом. Писатели осмелившиеся поднять головы были одернуты. Осторожные люди подняли вопль: «такой-то враг народа о том-то пишет», угрожали. «Да если бы не  мы, вы бы не смогли отличить врагов народа.» – восклицали они, бья себя в грудь. Слышать это от пожилых писателей, прослывших своими заслугами, было поразительно. «Ты о Бекире Чобан-заде не пиши, – прошептал мне один. – Только половина предъявленных ему обвинений сняты, т.е. обвинение в шпионаже в пользу Турции было снято, однако обвинение в национализме – нет. Надо быть осторожным.

В то время, когда перед другими литературами были распахнуты двери, мы все еще осторожничали» [60; С.218-219].

Конечно же, в таких условиях приоритет творческого поиска в литературе уступал место приоритету заданности и шаблонности, что не могло сказаться на художественной ценности литературы. Естественно, такая агрессивно-репрессивная в отношении творчества, особенно в части пресечения его народности, крымскотатарскости и крымскости среда не могла не повлиять на писательскую натуру, в том числе привычными методами вербовки и склонением к сотрудничеству, как элементу самоотрешения и самоотчуждения от народности в сторону эгоистичного роста и социальной самореализации и благополучия на условиях сотрудничества с преступной властью, разумеется. Айдер Осман пишет об этом следующее:

Оригинал:

«Языкъ ки, иджретте кечкен 47 йыллыкъ аятымыз языджыларнынъ  мизаджына да тесир этти. Энди олар халкъны да, бири-бирини де кереги киби севип оламайлар. Базылар озюнинъ дегерликлерини, башкъасынынъ алчакълыкъларыны косьтереджек олып чокъ вакъыт ве эмек сарф этелер. Бойледже, башы къапаныкъ ёлгъа кире ве башкъаларны да озь артындан пертелер» [61].

Перевод:

«К сожалению, 47-летний срок жизни в изгнании существенно повлиял на натуру писателей. Теперь они не могут ни полюбить народ, ни полюбить друг друга искренней любовью. Некоторые из них тратят много времени и сил в потугах показать свои достоинства и недостатки других. Таким вот образом они упираются головой в тупик и других за собой дезориентируют» [61].

Таир Халилов, который относится к поколению молодежи, пришедших в литературу в семидесятых годах, пишет про актуальные проблемы послевоенной литературы следующее:

Оригинал:

«Ама дженктен сонъки эдебиятымызгъа джиддий назар ташласакъ, терен фикирли, юксек бедиетли ири эсерлерден зенгинлигимиз сезильмей.

Керчек бу йыллар ичинде бир къач акъикъий бедий эсер яратылды, лякин олар хусусында айрыджа лакъырды…» [62; С.61].

Перевод:

«Если взглянуть серьезным взглядом на нашу послевоенную литературу, то не обнаружим сколь-нибудь значимого количества глубокомысленных, высокохудожественных масштабных произведений.

По правде говоря, в те годы было написано несколько настоящих художественных произведений, но о них отдельный разговор…» [62; С.61].

Что касается настоящих художественных произведениях, написанных в послевоенный период вплоть до переломного 1988 года, следует отметить, что многие из них были написаны в стол, дожидаясь лучших времен, как это было с повестью «Таныш козьлер» («Знакомые глаза») Айдера Османа, написанной в 1971 году, опубликованной в усеченном виде рассказа в 1975 году, и лишь в 1989 году вышедшей в свет.

Например, Эрвин Умеров написал рассказы из серии «Черные поезда» («Къара поездлар») в 60-х гг. Правда на русском языке, что говорит уже о усилении билингвизма в крымской писательской среде. Рассказ «Одиночество» («Янъгъызлыкъ») из этой серии, опубликованный в первом номере журнала «Дружба народов» в 1989 году, написан на высоком художественном уровне. Сафтер Нагаев ставит этот рассказ по уровню ее художественной выразительности в ряд с повестями «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя и «Ночевала тучка золотая» Антолия Приставкина [63].

Со слов Шевкета Рамазанова, знаменитый российский литератор, редактор журнала «Новый мир» А.Т. Твардовский, известные советские литературоведы и преподаватели Московского литературного института, выпускником которого был Эрвин Умеров, тоже достойно оценили его рассказы «Одиночество» (1964 г.), «Черные поезда» (1965 г.) и «Разрешение» (1964 г.), однако они так и не были изданы из-за цензуры [64].

Аналогично этим рассказам была написана и повесть «Олений родник» («Сыгъын чокърагъы») Эмиля Амита, также написанная на русском и переведенная впоследствии на крымский язык. Эти повесть и рассказы были опубликованы в журнале «Йылдыз» только в 90-х гг., несмотря на то, что они были написаны задолго до этого.

Со слов литературоведа Сафтера Нагаева: «Во второй половине ХХ века созданы заслуживающие внимания художественные произведения «Иблиснинъ зияфетине давет» («Приглашение к дьяволу на пир»), «Я ваш царь и бог» Шамиля Алядина, «Олений родник» Эмиля Амита, «Къара поездлар» («Черные поезда») Эрвина Умерова, «Козьяш дивар» («Стена слёз») Эшрефа Шемьи-заде, в которых нашли отражения историческое события, значительные литературные образы» [3].

Продолжая мысль о причинах слабой художественной выразительности литературы послевоенного периода Таир Халилов утверждает:

Оригинал:

«Бугуньки эдебиятымызда парлакъ, яш эдебий сималарнынъ аз догъувларынынъ башлыджа себеплернинъ бири – ана тилимизни гъает зайыф билювимиздедир.

Лякин ялынъыз ана тилини билювнен де иш битмей. Акъикъий истидат ве бедий усталыкъ олмаса, яхшы эсер яратувнынъ чареси ёкъ. Ал-азырда бизим татар эдебиятымызны эки хасталыкъ къыйнамакъта: истидатсызлыкъ ве сатхий (сай) билимлик. Олар бири-бирине къардаш ве эдебиятнынъ гъарез душманларыдыр» [62; С.61].

Перевод:

«Основная причина появления малого количества молодых и ярких литературных героев в очень слабом знании нами родного языка.

Однако дело не ограничивается лишь незнанием родного языка. Если нет настоящего таланта и художественного мастерства, то создание хорошего произведения не представляется возможным. На данный момент две болезни мучают нашу татарскую литературу: бесталанность и поверхностность (неглубокость). Они есть злостные враги нашей литературы» [62; С.61].

На актуальность проблемы художественной выразительности крымской прозы послевоенного периода указывают и другие официальные источники. Так, в статье «Къырымтатар эдебиятынынъ советинде» («На совете крымскотатарской литературы») от 22 января 1987-го года были написаны 

очень критические замечания докладчика Шакира Селима по содержательному и выразительному аспектам творчества крымских прозаиков:

Оригинал:

«Эдебиятымызнынъ огюнде тургъан проблемалар пек чокъ, – деди докладчы, – лякин эвеля тасвирлевнинъ, икяе этювнинъ джанлы вастасы олгъан тиль узеринде базы аркъадашларымыз кереги киби чалышмайлар, озь тиль байлыкъларыны арттырмагъа тырышмайлар, нетиджеде ренксиз, шырныкъсыз, мундеридже джеэтинден исе сай эсерлер яраталар. Бу сёзлерге къошулмамакъ мумкюн дегиль» [66].

Перевод:

Перед нашей литературой стоит много проблем, – сказал докладчик, – однако изначально некоторые наши товарищи не достаточно работают над языком, как живым средством изображения и повествования, они не обогащают свой язык, в результате чего появляются бесцветные, невыразительные, содержательно неглубокие произведения. Не присоединится к этим словам невозможно» [66].

Аналогичные замечания нашли свое выражение в виде публикаций, из которых надо выделить публикации Шамиля Алядина и Айдера Османа [67; 68]. Айдер Осман профессионально препарировал проблему, выявляя ее причинно-следственную закономерность в условиях этноцида, что лишь говорило о глубине и хроническом характере проблемы. На важности прозы как своеобразном индикаторе культурного развития народа настаивал Шамиль Алядин:

Оригинал:

«Бир халкънынъ эдебиятындаки медениетнинъ севиесини косьтериджи биринджи амиль – несирий эсерлернинъ мевджутлыгъы эсап этиле. Дженктен сонъ, бизде несирий эсерлер микъдар итибары иле арттылар. Лякин ялынъыз микъдар итибары иле! Кейфиетте денъишюв пек аз» [67].

Перевод:

«Фактором, указывающим на высокий уровень культуры в литературе любого народа считается наличие в ней прозаических произведений. После войны количественно прибавилось произведений прозы. Однако только количественно! Качественых же изменений очень мало» [67].

Айдер Осман пишет в своем сборнике литературно-критических статей «Осюв басамакълары»:

Оригинал:

«Бизим дженктен эвельки ве дженктен сонъки девир девирлердеки эдебиятымыз арасында белли бир муддет узюлиш, бошлукъ пейда олгъан эди. Лякин эдебиятымызнынъ, хусусан сонъки он беш йылдаки гурьдели инкишафы саесинде, бу бошлукъ эп кучюклеше ве якъын келеджекте бир тамам ёкъ олур, деп умют этмек мумкюн» [69].

Перевод:

«Между нашими литературами довоенного и послевоенного периодов образовался пробел. Однако благодаря развитию нашей литературы, в особенности последние пятнадцать лет, этот пробел заметно уменьшается и, надеюсь, ликвидируется в ближайшем будущем» [69].

Т.е. писатели осознавали всю глубину проблемы, однако первые шаги на пути ее решения стали возможны только с конца 80-ых годов, в период перестройки, и только в 90-х гг. появились произведения, природу которых можно определить как возврат к тем ценностям, константам и содержаниям в творчестве, сущность которых кроется в недрах национального – крымского, суперэтнического – тюркского и общечеловеческого – духовно-нравственного, в культурных и ментальных пластах, и реализуется индивидуальным стилем. В этом отношении наибольший интерес представляют произведения Айдера Османа. Возврат к человеческому состоянию – стал одним из основных мотивов его творчества. Мотив этот был им озвучен задолго до того, как начал воплощаться в различных формах в его произведениях, в 1988 году в докладе «Миллий мунасебетлерни  мукеммеллештирюв, гъайрыдан къурув ве совет эдебиятынынъ вазифелери» («Усовершенствование межнациональных отношений, перестройка и задачи советской литературы») на мартовском пленуме Президиума Совета писателей СССР:

Оригинал:

«Аркъадашлар! Бизим аятымызгъа гъайрыдан къурувнынъ кельгени не къадар яхшы олды. Эм тарихкъа, эм шимдики девирге аит вакъиалар, адиселер энди бир тюрлю пердесиз айдынлатылмакъта. Бизим аятымызны узун вакъыт сарып тургъан туман яваш-яваш дагъылып башлады ве адамлар да озьлерининъ табий алларына къайтмакъталар. Озьлюкли олув языджы ичюн хусусан муимдир».

Перевод:

«Товарищи! Насколько хорошо, что перестройка пришла в нашу жизнь. События как исторические, так и современные незавуалированно освещаются. Туман, долгие годы окутывающий нашу жизнь, начал постепенно рассеиваться и люди начали возвращаться к своему естественному (настоящему) состоянию. Быть самим собой особенно важно для писателя» [70; С.7]; [71; С.163].

Мотив возвращения к истоком надо понимать намного шире, тем более в условиях изгнания этот мотив был важнейшим компонентом национальной идеи крымцев, выраженный в конкретном стремлении вернуться в Крым. Это была первая цель в том сложном комплексе вопросов, подразумевающих собой возвращение, а именно возвращение к истокам духовности и культуры, от которой народ был отторгнут и насильственно отчуждаем. Айдер Осман понимал необходимость нравственного и культурного возрождения народа и ликвидации той катастрофической пропасти между тем, что было до и после актов геноцида и этноцида в отношении крымского народа. Этот мотив вскоре был воплощен в его творчестве в конкретных образах и мотивах (Например, в мотиве: «точка в мозгу» – «мийинде нокъта»). Озвучив тему возвращения, Айдер Осман официально заявил о возвращении крымской литературы в лоно крымского народа, как выразительницу народных чаяний и идейных исканий – шаг исторический! До этого такого и представить себе было невозможно. До этого литература крымцев в изгнании ни по форме, ни по содержанию не соответствовала духовным потребностям и умственным исканиям крымского народа и носила заказной идеологизированный характер. Таким образом, литература жила отдельной жизнью, а крымский народ отдельной от нее жизнью и мотивацией. Тем не менее, советское руководство еще возлагало на литературу определенные надежды в деле удержания крымцев под контролем. Так, например, ознакомившись с докладом известного крымского журналиста и писателя Аблязиза Велиева «Девирге мунасип эсерлер яратайыкъ» («Давайте писать на потребу времени») [23; С.131], зачитанном на Совете крымскотатарской литературы при Союзе писателей Узбекистана, можно прийти к выводу, что 1988-ой год можно охарактеризовать как своеобразный «книжный бум» в истории крымской литературы. Действительно, 9-ть книг увидело свет: «Алтын боялар» («Золотые краски») Ибраима Паши, «Тутушув» («Схватка») Айдера  Османа, «Умют» («Надежда») и «Тайна высоты» Эрвина Умерова, «Последний шанс» Эмиля Амитова, «Къолларынъны опейим» («Дай твои руки поцелую») Эскендера Фазыла, «Теренлик» («Глубина») Исмаила Керимова, «Чёльдекилер» («Степняки») Якуба Мустафаева, переведённая Урие Эдемовой на крымский язык повесть «Первая любовь» («Биринджи севги») И.С. Тургенева. Такого количества книг не удавалось издать ни в один из предыдущих лет. Однако это было вынужденной мерой, а никак не проявлением доброй воли. Ведь известно, что в 1987-ом году резко увеличивается активность крымских татар в борьбе за восстановление своих прав. Организуются митинги, в том числе в Москве. С целью успокоить людей был предпринят ряд мер. Делались уступки в вопросе «удовлетворения национально-культурных запросов». Признавалось даже, что «по отношению к крымским татарам в послевоенный период допущены факты ущемления национальных интересов в развитии культуры, образования, языка». В связи с этим было поручено «Государственному комитету СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли обеспечить расширение выпуска на крымскотатарском языке литературы, в том числе произведений классиков, писателей братских народов, современных татарских авторов»[73; С.234]. Таким образом, увеличение книжной и печатной продукции было одной из комплексных мер, предпринимаемых властями, «в связи с возможностью новых широких выступлений экстремистки настроенных лиц» [73; С.234].

Тем историчнее стало заявление Айдера Османа, ознаменовавшее начало конца партократической диктатуры в истории крымской литературы в контексте перестроечной действительности в СССР.

Рустем Караманов, аспирант

 

Etiketler :
Оставьте комментарий

Последние новости
Похожие статьи