Народное Движение Узбекистана

О, сад моих друзей…

О, сад моих друзей…
30 Haziran 2014 - 9:56 - Просмотрено 2760 раз.

aleksey parshikovАлексей Парщиков родился 24 мая 1954 года на Тихоокеанском побережье, в бухте Ольга (Приморский край). Школу закончил в Донецке. Проучившись два года в Киевской сельскохозяйственной академии, Парщиков переехал в Москву. В 1975 году поступил в Литературный институт им. Горького (семинар Ал. Михайлова), который окончил в 1981 году.

Начиная с 1980 года посещал образованную при журнале “Юность” студию Кирилла Ковальджи, вместе с Ниной Искренко, Юрием Арабовым, Евгением Бунимовичем, Александром Еременко, Иваном Ждановым, Александром Самарцевым, Марком Шатуновским.

Первая публикация Алексея Парщикова – поэма “Новогодние строчки” в журнале “Литературная учеба” (№1, 1984 год). Алексей Парщиков расценен как ключевая фигура поэтического направления метаметафоризм (определение Константина Кедрова) или метареализм (термин Михаила Эпштейна). Первая подборка стихов “Днепровский август” вышла в 1986 году в издательстве “Молодая Гвардия” в книге, представлявшей четырех молодых поэтов (Ю. Кабанков, Р. Недоводин, А. Парщиков, Ю. Корс).

Алексей Парщиков – лауреат премии Андрея Белого 1986 года (“присуждена за нетривиальный и убедительный труд по расширению возможностей поэтического языка, за поэму «Я жил на поле Полтавской битвы», возвращающую воображение и мысль читателя в поле подлинного чтения”). В 1986 году поэма “Я жил на поле Полтавской битвы” напечатана в частном издательстве Аркадия Семенова “Фонд мира”.

Книга “Фигуры интуиции” появилась в 1988 году на датском языке (Intuitionsfigurer. Aerhus: Hutes Forlag/S.O.L., tr. Rer Aage Brandt & Marie Tetzlaff), спустя год она вышла на русском, в издательстве “Московский рабочий”. Так же, в 1989 году издан путеводитель по Москве на финском языке, написанный Алексеем Парщиковым в соавторстве с Юккой Малиненом и Марьо Маенпаа (Moskovan Kaltainen Kaupunki Seikkailijan Matkaopas Toimittaneet. Helsinki: Orirnt X-Press).

В 1990 году Алексей Парщиков уехал в США, где поступил в аспирантуру Стенфордского университета (Калифорния). В 1993-м получил степень магистра искусств (Master of Arts) на отделении славистики (дипломная работа: Dmitry Alexandrovich Prigov’s poetry in Russian conceptualism). Через год Парщиков переехал из Сан-Франциско в Базель (Швейцария).

В 1994 году в американском издательстве Avec Press вышла первая книга “Медный купорос” на английском языке (Blue Vitriol, tr. John High, Michael Molnar, Michael Palmer, intr. by Marjorie Perloff). В 1995 году в серии книг московского журнала «Золотой векъ» (главный редактор Владимир Салимон) выпущен разножанровый сборник Cyrillic Light, в 1996-м – книга стихов “Выбранное” (Иц-Гарант, ныне ОГИ, где напечатана в 2010 году в другой редакции).

С конца 1995 года Алексей Парщиков жил в Германии, сначала, недолго, в Тюрингии, затем в Северной Рейн-Вестфалии. Парщиков поселяется в Кельне. В 1998 году московское издательство Ad Marginem публикует сборник “Алексей Парщиков, Вячеслав Курицын. Переписка. Февраль 1996 — Февраль 1997”.

В 2002 году в издательстве “МК-Периодика” под одной обложкой “Поэты-метареалисты” были собраны стихи Александра Еременко, Ивана Жданова и Алексея Парщикова. В последующие годы в Москве у Алексея Парщикова появились книги: “Соприкосновение пауз” (проект с художником Игорем Ганиковским. Центральный выставочный зал «Манеж», 2004 год), сборник стихов и эссе “Ангары” (Центр современной литературы “Русский Гулливер” Вадима Месяца, издательство “Наука”, 2006 год), “Рай медленного огня” (эссе, письма, комментарии. Издательство “Новое литературное обозрение”, 2006, предисловие Ильи Кукулина).”Землетрясение в бухте Цэ” (в коллаборации с художником Евгением Дыбским, Stella Art Foundation, издательство”Икар”, 2008 год).

К двухлетию со дня смерти поэта в немецком издательстве Kookbooks вышла первая немецкая книжка Алексея Парщикова Erdöl (“Нефть”), перевод Хендрика Джексона. Стихи на русском и немецком языках даны параллельно. (Alexej Parschtschikow: Erdöl. Gedichte. Russisch-Deutsch. Aus dem Russischen von Hendrik Jackson, kookbooks _ Reihe Lyrik _ Band 19, 2011).

Лауреат премии Московского Биеннале поэтов (номинация “Литературная легенда”, 2005 год).

Работал в “Обществе любителей книги”, дворником, фотографом, в журналах “Дружба народов”, “Сельская молодежь”, “Эстет”, “Зеркало”, “Вестник Европы”, “Комментарии” (главный редактор – Александр Давыдов). В разные годы публиковался в изданиях “Волга”, “Знамя”, “Золотой векъ”, “Критическая масса”, “Литературная газета”, “Матадор”, “Москва”, “Независимая газета”, “Новое время”, “Новое Литературное обозрение”, “Родник” (главный редактор – Андрей Левкин), “Русская мысль”, “Русский Телеграф”, “Урал”, “Уральская новь”, “Фигуры речи” (альманах Сергея Соловьева, издательство “Запасный выход”) и других. О его поэзии писали, помимо изданий России и стран ближнего зарубежья, The New York Times Вook Rewiew, LA Weekly, Aczente и десятки других периодических изданий Европы и США. Статьи об Алексее Парщикове содержатся в российских и зарубежных энциклопедиях, включая энциклопедию Британника.

Алексей Парщиков участвовал в международных поэтических фестивалях (Глазго, Нью-Йорк Роттердам, Сан-Франциско, Стокгольм), проектах: The Russian Avant-Gard. University of Southern California, LA, CA, 1990; Semiotic Circle of California, Eight Meeting, University of California, Berkeley, 1993; “Vyborg”, a project by Finnish-American visual artist Liisa Roberts, 2001; Project with ARTTRA, A Poem A Day (APAD), Amsterdam, 2001.

Стихи Алексея Парщикова были переведены на пятнадцать языков, помимо отдельных изданий – входят в российские и мировые поэтические антологии. И Парщиков переводил: с английского – книгу Sun американского поэта Майкла Палмера (“Комментарии”, 2000 год), стихи Джона Хая, Теда Хьюза, Евгения Осташевского. Переводил поэзию с идиш (Лев Беринский), немецкого (Хендрик Джексон), узбекского (Мухаммад Салих, книга “Прозрачный дом”, ч.2: “Тысячелетний пост”, Ташкент, издательство “Ёш гвардия”, 1989 год), белорусского, финского, украинского, японского. Последней инициативой Алексея Парщикова был перевод (совместно с Патриком Генри и Марком Шатуновским) трактата “Изощренность поглощения” (Artifice of Absorption) американского поэта Чарльза Бернштейна (как и М. Палмер, представителя L=A=N=G=U=A=G=E School). “Изощренность поглощения” выпущена Stella Art Foundation, издательством “Икар” в 2008 году.

Умер Алексей Парщиков в Кельне 3 апреля 2009 года.
Похоронен на старинном городском кладбище Мелатен.

В 2014 году в издательстве «Время» (Москва) вышел сборник стихов «Дирижабли», наиболее полный и хронологически составленный.

Удоды и актрисы

В саду оказались удоды,
как в лампе торчат электроды,
и сразу ответила ты:
– Их два, но условно удобно
их равными принять пяти.

Два видят себя и другого,
их четверо для птицелова,
но слева садится ещё,
и кроме плюмажа и клюва
он воздухом весь замещён.

Как строится самолёт,
с учётом фигурки пилота,
так строится небосвод
с учётом фигурки удода,
и это наш пятый удод.

И в нос говоря бесподобно,
– Нас трое, что в общем удодно,
ты – Гамлет, и Я и Оно.
Быть или… потом – как угодно…
Я вспомнил иное кино.

Экспресс. В коридоре актриса
глядится в немое окно,
вся трейнинг она и аскеза,
а мне это всё равно,
а ей это до зарезу.

За окнами ныло болото,
бурея, как злая банкнота,
златых испарение стрел,
сновало подобье удода,
пульсировал дальний предел.

Трясина – провисшая сетка.
Был виден, как через ракетку,
удода летящий волан,
нацеленный на соседку
и отражённый в туман.

Туда и сюда. И оттуда.
Пример бадминтона. Финты.
По мере летанья удода
актриса меняла черты:

как будто в трёх разных кабинках,
кобета в трёх разных ботинках –
неостановимый портрет –
босая, в ботфортах, с бутылкой
и без, существует и – нет,

гола и с хвостом на заколку,
“под нуль” и в овце наизнанку,
лицо, как лассо на мираж,
навстречу летит и вдогонку.
Совпала и вышла в тираж.

Так множился облик актрисин
и был во весь дух независим,
как от телескопа – звезда,
удод, он сказал мне тогда:

так схожи и ваши порывы,
как эти актрисы, когда вы
пытаетесь правильно счесть
удодов, срывающих сливы.
– Их пятеро или..? – Бог весть!


Землетрясение в бухте Цэ
                              

                                Евгению Дыбскому

Утром обрушилась палатка на
меня, и я ощутил: ландшафт
передернулся, как хохлаткина
голова.

Под ногой пресмыкался песок,
таз с водой перелетел меня наискосок,
переступил меня мой сапог,
другой – примеряла степь,
тошнило меня так, что я ослеп,
где витала та мысленная опора,
вокруг которой меня мотало?

Из-за горизонта блеснул неизвестный город,
и его не стало.

Я увидел – двое лежат в лощине
на рыхлой тине в тени,
лопатки сильные у мужчины,
у неё – коралловые ступни,
с кузнечиком схожи они сообща,
который сидит в золотистой яме,
он в ней времена заблуждал, трепеща,
энергия расходилась кругами.
Кузнечик с женскими ногами.

Отвернувшись, я ждал. Цепенели пески.
Ржавели расцепленные товарняки.

Облака крутились, как желваки,
шла чистая сила в прибрежной зоне,
и снова рвала себя на куски
мантия Европы – м.б., Полоний
за ней укрывался? – шарах! – укол!

Где я? А на месте лощины – холм.

Земля – конусообразна
и оставлена на острие,
острие скользит по змее,
надежда напрасна.
Товарняки, словно скорость набирая,
на месте приплясывали в тупике,
а две молекулярных двойных спирали
в людей играли невдалеке.

Пошел я в сторону от
самозабвенной четы,
но через несколько сот
метров поймал я трепет,
достигший моей пяты,
и вспомнилось слово Rabbit.
И от чарующего трепетания
лучилась, будто кино,
утраченная среда обитания,
звенело утраченное звено
между нами и низшими:
трепетал Грозный,
примиряя Ламарка с ящерами,
трепетал воздух,
примиряя нас с вакуумом,
Аввакума с Никоном,
валуны, словно клапаны,
трепетали. Как монокино
проламывается в стерео,
в трепете аппарата
новая координата
нашаривала утерянное.
Открылись дороги зрения
запутанные, как грибницы,
я достиг изменения,
насколько мог измениться.
Я мог бы слямзить Америку –
бык с головой овальной, –
а мог бы стать искрой беленькой
меж молотом и наковальней.
Открылись такие ножницы
меж временем и пространством,
что я превзошёл возможности
всякого самозванства –
смыкая собой предметы,
я стал средой обитания
зрения всей планеты.
Трепетание, трепетание…

На бледных холмах Азовья
лучились мои кумиры,
трепетали в зазоре
мира и антимира.
Подруги и педагоги,
они псалмы бормотали,
тренеры буги-вуги,
гортани их трепетали:
“Распадутся печати,
вспыхнут наши кровати,
птица окликнет трижды,
останемся неподвижны,
как под новокаином
на хрупкой игле.
Господи, помоги нам
устоять на земле”.

Моречко – паутинка,
ходящая на иголках, –
немножечко поутихло,
капельку поумолкло.

И хорда зрения мне протянула
вновь ту трепещущую чету,
уже совпадающую с тенью стула,
качающегося на свету
лампы, заборматывающейся от ветра…

А когда рассеялись чары,
толчки улеглись и циклон утих,
я снова увидел их –
бредущую немолодую пару,
то ли боги неканонические,
то ли таблицы анатомические…

Ветер выгнул весла из их брезентовых брюк
и отплыл на юг.

 
Из наблюдений за твоей семейной жизнью

Ты – мангуст в поединке с мужчинами, нервный мангуст.
И твоя феодальная ярость – взлохмаченный ток.
Смольным ядом твой глаз окрылённый густ.
Отдышись и сделай ещё глоток.

Игра не спасает, но смывает позор.
Ты любишь побоища и обморок обществ.
Там, где кровь популярна, зло таить не резон,
не сплетать же в психушке без зеркальца косы наощупь!

Твой адамоподобный, прости, обезьян убежал на море,
говорят, оно может рассасывать желчь однолюбого мира.
Бульки в волнах, словно банки на сельском заборе, –
это девицы на шпильках рванули в гаремы Каира.

 
Пустыня

Я никогда не жил в пустыне,
напоминающей край воронки
с кочующей дыркой. Какие простые
виды, их грузные перевороты

вокруг скорпиона, двойной змеи;
кажется, что и добавить нечего
к петлям начал. Подёргивания земли
стряхивают контур со встречного.

 
Лиман

По колено в грязи мы веками бредём без оглядки,
и сосёт эта хлябь, и живут её мёртвые хватки.

Здесь черты не провесть, и потешны мешочные гонки,
словно трубы Господни, размножены жижей воронки.

Как и прежде, мой ангел, интимен твой сумрачный шелест,
как и прежде, я буду носить тебе шкуры и вереск,

только всё это блажь, и накручено долгим лиманом,
по утрам – золотым, по ночам – как свирель, деревянным.

Пышут бархатным током стрекозы и хрупкие прутья,
на земле и на небе – не путь, а одно перепутье,

в этой дохлой воде, что колышется, словно носилки,
не найти ни креста, ни моста, ни звезды, ни развилки.

Только камень, похожий на тучку, и оба похожи
на любую из точек вселенной, известной до дрожи,

только вывих тяжёлой, как спущенный мяч, панорамы,
только яма в земле или просто – отсутствие ямы.

 
О, сад моих друзей…

О, сад моих друзей, где я торчу с трещоткой
и для отвода глаз свищу по сторонам,
посеребрим кишки крутой крещенской водкой,
да здравствует нутро, мерцающее нам!

Ведь наши имена не множимы, но кратны
распахнутой земле, чей треугольный ум,
чья лисья хитреца потребуют обратно
безмолвие и шум, безмолвие и шум.

 
Элегия

О, как чистокровен под утро гранитный карьер
в тот час, когда я вдоль реки совершаю прогулки,
когда после игрищ ночных вылезают наверх
из трудного омута жаб расписные шкатулки.

И гроздьями брошек прекрасных набиты битком
их вечнозелёные, нервные, склизкие шкуры.
Какие шедевры дрожали под их языком?
Наверное, к ним за советом ходили авгуры.

Их яблок зеркальных пугает трескучий разлом,
и ядерной кажется всплеска цветная корона,
но любят, когда колосится вода за веслом,
и сохнет кустарник в сливовом зловонье затона.

В девичестве – вяжут, в замужестве – ходят с икрой;
вдруг насмерть сразятся, и снова уляжется шорох.
А то, как у Данта, во льду замерзают зимой,
а то, как у Чехова, ночь проведут в разговорах.

 

Багульник

В подземельях стальных, где позируют снам мертвецы,
провоцируя гибель, боясь разминуться при встрече,
я купил у цветочницы ветку маньчжурской красы –
в ней печётся гобой, замурованный в сизые печи.

В воскресенье зрачок твой шатровый казался ветвист,
и багульник благой на сознание сыпал квасцами.
Как увечная гайка, соскальзывал свод с Близнецами,
и бежал василиск от зеркал и являлся на свист.

 

Крым

Ты стоишь на одной ноге, застёгивая босоножку,
и я вижу куст масличный, а потом – магнитный,
и орбиты предметов, сцепленные осторожно, –
кто зрачком шевельнёт, свергнет ящерку, как молитвой.

Щёлкает море пакетником гребней, и разместится
иначе мушиная группка, а повернись круче –
встретишься с ханом, с ним две голенастые птицы,
он оси вращения перебирает, как куча

стеклянного боя. Пузырятся маки в почвах.
А ротозеям – сквозь камень бежать на Суд.
Но запуск вращенья и крови исходная точность
так восхищают, что остолбеневших – спасут.

 

Славяногорск

Это маковый сон: состязание крови с покоем
меловым, как сирена. И чудится: ртутный атлас
облегает до глянца пространство земли волевое,
где вершится распад, согревающий время и нас.

Там катается солнце – сей круг, подавившийся кругом,
металлический крот, научившийся верить теням,
и трещит его плоть, и визжит искрородно под плугом,
и возносится вверх, грохоча по дубовым корням.

Дважды шлях был повторен и время повторено дважды.
Как цепные мосты, повисая один над другим,
шли колонны солдат, дребезжали оружьем миражным:
кто винтовкой, кто шпагой, кто новеньким луком тугим.

Пробирались туда, где скалистый обугленный тигель
гасит весом своим от равнин подступающий зной.
Здесь трудились они, здесь они на секунду воздвигли
неприступный чертог, саблезубый собор навесной.

 

Добытчики конопли

Тянет грибом и мазутом со складов пеньки канатной.
Вокруг коноплёй заросшая многократная местность.
Здесь схватку глухонемых мог бы судить анатом.
Снимки канатов, сброшенных с высоты, всем хорошо известны

(так ловят сердечный йок). Здесь с карты сбивают старицы.
На волос несовпадение даёт двух демонов стриженых,
как слово, которое пишется совсем не так, как читается.
Пыльная взвесь и сухие бухты канатов бежевых.

Сон: парусные быки из пластиковых обрезков
по помещеньям рулят в инговой форме без удержу…
Кос, как стамеска, бык. Навёртываясь на резкость,
канат промышляет изъявом: вот так я лежу и — выгляжу.

Так двое лежат и — выглядят, а на дымовых помочах
к ним тянется бред собачий, избоченясь в эспандерах
и ложноножках пределов, качаясь, теряя точность,
кусаясь, пыжась, касаясь, мучая разбег и — запаздывая.

Ни патруль шаролиций, ни голод здесь беглецов не достанут.
Испаряются карты, и вечность кажется близкой.
Как под папиросной бумагой — переползание стариц.
Лунатик их остановил бы, пройдясь по стене берлинской.

Он в тряпках цвета халвы, а подруга — в рубахе мреющей.
В их пальцах шуршат облатками легкие препараты.
«Вот мнимая касательная, сама по себе имеющая
форму узла…», — он начал. И с бухты — в бухты-барахты,

в обороты и протяжённость ворсистых канатов кольчатых
падает пара демонов в смех и азарт стараний,
пускаясь в длину и распатлываясь вместе или по очереди…
Памятник во дворе, выгнутый как педаль, зной закрутил в бараний

рог. Взмокли. Расставив руки, проходят через ворота —
на рёбра свои накапливать пыльцу конопли, заморыши.
В них — оторопь глины, боящейся сушильного аппарата.
К их бисерным лбам пантеоны прилепятся, будто пёрышки.

Неопределимей сверчка, что в идоле взялся щёлкать,
он по конопле блуждает, где места нет недотроге.
Солнечное сплетение, не знающее куда деться, он шёл, как
развесистая вертикаль по канату, абстрактная в безнадёге.

С громоздким листом бумаги она шагала, с опасной
бритвой, чья рукоятка бананину напоминала.
Облепленная пыльцой, мычала, снимая пасту
пыльцы с живота на бумагу полукружьем металла.

Я помню растение светлое на плавучих клумбах в Голландии,
в том городе-микроскопе: глаз в кулаке и полмира.
Там коноплю просушили, просеяли и прогладили,
и сигаретки свернули распорядители пира.

Но вот увлажняются виды, хотя — не пейзаж в Толедо,
но всё ж ветерок берёт под локоток локатор
на горизонте. В травах — глаз грызуна? таблетка?
К складам близятся двое — подобны зыбям или скатам,

на чём нельзя задержаться, касания к ним заколдованы.
Тень с бумагой и лезвием счищает пыльцу с попутчика,
и клавишные рельефы горбят бумагу, словно
новая карта местности. Канаты. Клыки погрузчика.

Новая карта местности… и оцепеневшие в линзах
пустынь — совокупности стад. Цепляющаяся орава
ущелий за окоёмом. Сама осторожность мнится
меланхолией шёлка, когда начеку крапива.

 

Степь

Пряжкой хмельной стрельнёт Волноваха,
плеснёт жестянкой из-под колёс, –
степь молодая встаёт из праха,
в лапах Медведицы мельница роз,
дорога трясёт, как сухая фляга,
когда над собой ты её занёс.

Стрижёт краснопёрая степь и крутит.
Меж углем и небом и мы кружим.
Черна и красна в единой минуте,
одежды расшвыривая из-за ширм,
она обливается, как поршень в мазуте
или падающий глазурный кувшин.

Привязав себя к жерлам турецких пушек,
степь отряхивается от вериг,
взвешивает курганы и обрушивает,
впотьмах выкорчёвывает язык,
и петлю затягивает потуже,
по которой тащится грузовик.

Всё злее мы гнали, пока из прошлого
такая картина нас нагнала:
клином в зенит уходили лошади,
для поцелуя вытягивая тела.
За ними шла круговерть из пыли
и мельницу роз ломала шутя.
И степь ворочалась, как пчела без крыльев,
бежала – пчелой ужаленное дитя.

Источник: uzlit.net/ru

Etiketler :
Оставьте комментарий

 BU HABER HAKKINDA YAPILAN YORUMLAR

( 1 Yorum )

  • ro/la ;

    Стихи как ворожба колдуна,пик символизма.Но по канату интеллекта.Поэт будто парамир наизнанку выворачивает.Полностью “выпивает” мысль,и свою,и читателя.
    Это понравилось:
    ,
    Лиман
    По колено в грязи мы веками бредём без оглядки,
    и сосёт эта хлябь, и живут её мёртвые хватки.
    (жизнь грязна,и у времени обратного хода нет – очень печально…
    суета,быт,всё равно что кандалы.)
    ,
    Здесь черты не провесть, и потешны мешочные гонки,
    словно трубы Господни, размножены жижей воронки.
    (остановить этот ритм невозможно,а попытки “его”,и что-то изменить – смешны.
    но на каждом шагу автор чувствует призывы сделать это.)
    ,
    Как и прежде, мой ангел, интимен твой сумрачный шелест,
    как и прежде, я буду носить тебе шкуры и вереск,
    (самобытный “слух” автора распознаёт голос “своего” дара.
    и он согласен и впредь беречь его несмотря ни на какие жертвы.)
    ,
    только всё это блажь, и накручено долгим лиманом,
    по утрам — золотым, по ночам — как свирель, деревянным.
    (автор понимает,что этот дар дан ему свыше,- природой,окружающим миром,
    особыми флюидами дня и ночи.)
    ,
    Пышут бархатным током стрекозы и хрупкие прутья,
    на земле и на небе — не путь, а одно перепутье,
    (мир прекрасен,
    но земная и божественная красота его загадочна.)
    ,
    в этой дохлой воде, что колышется, словно носилки,
    не найти ни креста, ни моста, ни звезды, ни развилки.
    (повседневная рутина – безжизненна,и утомительна.
    в ней нет ничего святого,нет пути достичь его,нет вдохновения,и нет волнующих автора ответов.)
    ,
    Только камень, похожий на тучку, и оба похожи
    на любую из точек вселенной, известной до дрожи,
    (но стоит в этой рутине соприкоснуться с природой,
    автора охватывает его дар,он “прочитывает” знакомые,захватившие его ритмы.)
    ,
    только вывих тяжёлой, как спущенный мяч, панорамы,
    только яма в земле или просто – отсутствие ямы.
    (и в этом состоянии автор подвержен катарсису,помрачнению сознания.
    и даже после этого он не в состоянии объяснить природу этого Дара.)
    ,
    \\\\\\\\\\\\\\\
    Читать А.Парщикова подряд нелегко,очень надо быть “подготовленным” читателем.Было бы обидно если авторы “такого формата” в оцифрованый век скоростей и технологий забудутся.Но такова плата.Несовершенство – бич Божий.(Сейчас бы “сполитизнуть” ч.н. насчёт Узбекистана,да рубрика вроде не та.)По выходу вот эта статья «ЕЖ» АЛЕКСЕЯ ПАРЩИКОВА 11/04/2014 http://www.uzxalqharakati.com/ru/archives/7248 очень понравилась.
    Опубликовали бы Вы упомянутый выше(в Вашем изложении,может быть с отзывами и комментариями) перевод А.Парщикова с узбекского Мухаммад Салих, книга «Прозрачный дом», ч.2: «Тысячелетний пост», Ташкент, издательство «Ёш гвардия», 1989 год.

    01.07.2014 19:19
Последние новости
Похожие статьи