Народное Движение Узбекистана

ТАК ГОВОРИЛ СОСНОРА

ТАК ГОВОРИЛ СОСНОРА
1 392 views
27 апреля 2021 - 19:51

Можно ли было дружить с Соснорой?

Оставим этот вопрос без ответа, как и еще сотни вопросов, возникающих по поводу жизни и творений единственного в своем роде человека-артиста.

Мы с Ольгой Новиковой в 1979 году прямо спросили его, что он думает о дружбе как таковой. Он в ответ:

— Дружбы нет. Есть равенство сил и борьба умов.

Так, афоризмами, он и говорил всегда. Начиная с марта 1979 года, когда мы приехали в Питер, остановились в «Европейской» (что тогда было совсем недорого), перешли через Невский проспект и вошли в легендарный Дом Балета на улице «Зайчика Розы» (так в романе «День Зверя» будет названа улица Зодчего Росси). Этому предшествовала моя статья «Против течения» в январском номере «Литературного обозрения».

Комната в коммуналке, где на часах – вечность, а за окном – бесконечность. Нина угощает пельменями, а Виктор Александрович, постепенно становящийся Витей, передает нам папки с тремя частями свода «Мои Никогда». В «сорок третьем декабре» здесь в форточку уже постучался «Э. По, скиталец бездны», пробил «Верховный час», и пишется новая книга стихов с таким названием. Каждое новое стихотворение автор будет вкладывать в конверт и присылать нам в Москву.

О поездке в Эстонию, на «Хутор потерянный», о годах душевной близости рассказано Ольгой Новиковой в «Питере и поэте». Наверное, дружба все-таки была. Соснора сразу проявил интерес к нашей дочери Лизе, еще дошкольнице в ту пору. Заглянул в ее комнату и похвалил висящую на стене картинку – вырезанный из бумаги и раскрашенный круг. Через двадцать с чем-то лет его обрадует, что Лиза профессионально пишет о нем в «Коммерсанте». Побывал в мастерской Ольгиной сестры – художницы Евгении Горчаковой. И мою сестру Наташу, в ту пору начинающего ученого-этнографа, морально поддержал в трудную минуту, пригласив на Новый год в Отепя и показав тамошнюю природу.

У Сосноры не было бытовой речи – он говорил художественно, обращаясь не только к собеседнику, но и как бы ко всему человечеству. В этом отношении, как мне уже доводилось писать, был диаметрально противоположен всегда диалогичному и немногословному Геннадию Айги и был типологически сходен с «человеком-артистом» Виктором Шкловским.

Кстати, Шкловского, встретившись с ним у Каверина в 1982 году, мы спросили, что он думает о Сосноре. Тот ответил:

— Его очень любили Асеев и Маяковский.

Тут небольшая неувязка: Маяковский попал сюда вместо Лили Брик. Но это, как говорится, детали.

А Соснора, услышав, что мы участвуем в подготовке телепередачи к 90-летию Шкловского (1984 год), раздумчиво изрек:

— Да, много надо сделать подлостей, чтобы дожить до девяноста лет.

Сказано было без злости, даже с улыбкой. Это как раз редкий пример высказывания, адресованного только «своим». В основном же Соснора был настроен на речь ответственную, публичную и поэтичную. Его авторитарный монолог продолжался и в письмах, нам адресованных. Писем его у нас дома хранится не менее сотни. Время для их публикации наступит нескоро. Приведу несколько примеров, значимых в человеческом и литературном плане:

Вот уже неделю на хуторе. Пишу роман из т. наз. современной жизни, но с некоторым зазеркальицем («День Зверя».  — В.Н.). В голове он играл хорошо, на бумаге – какое-то механическое словоблудье, на двадцать страниц сплошного мелкого машинописного текста – дай Бог десяток фраз. Еще нет того ключика, того крошечного поворотика, который-то – и только – делает словеса прозой. Или это отвычка от писанья прозы вообще – сколько лет всерьез не притрагивался. Хочется бросить к чертовой матери, но удерживает только проклятая дисциплина: взялся за гуж… допиши уж, а потом выбрасывай.

Теперь «о погоде». Холодно. Дожди идут. В лесу – ни гриба. Сегодня вспугнул на холме зайца. В столовой тьма спортсменов-дармоедов, но супик есть, какое-то второе – тоже (09.07.79).

Как говорила фрау Элла, товарищ Виктор то тринкен, то кранкен.

Вот уже неделю – кранкен. Жрать хочется, Боже, но мало что можно, два основных продукта питания – невиграмон да аскорбинка, а от сией дряни башка моя покруживается и буквы путаются и забываются, особенно хорош в этом смысле рондомицин, от него в ухе трепещут спичечные коробки и путаются слова. Ну да дело привычное. Отойдем. (В советском или старославянском значенье слова) (19.10.79).

Вот что я говорю. Тредиаковский и Ломоносов открылись в Париже и в Гейдельберге, Пушкин всю жизнь не мечтал, а строил лодки и планы, связанные с невралгией якобы, чтобы сбежать, Жуковский – эмигрировал и там последний чудный цикл его немецко-русских вариаций, лучшее на мой взгляд, не считая считалки про Светлану. Гоголь – всю свою сознательную жизнь жил и писал в Риме, а приехал умирать (там он был десять лет, без ностальгии). Герцен. Тургенев. Вся русская литература, включая Горького и яростный порыв Маяковского, и вся русская интеллигенция – эмигрировала в 17-28 гг. Белый не вынес, Горькому стало мало денег и славы, Ал. Толстого и Шкловского легко купили, Куприна трудно и т.п. Ремизов – расцвет, Цветаевой – расцвет, Шмелева – расцвет, Зайцев становится писателем высокого уровня, а вся мировая философия – русская, эмиграционная И Т. Д. Не надо давать себя запугать, не надо вообще обращать внимания на это, это дурной тон, обывательский. МОЕ МЕСТО – ТАМ, ГДЕ Я СИЖУ СЕЙЧАС НА СТУЛЕ С ОПЛЫВШЕЙ ОТ УЖАЛИВАНИЙ МОРДОЙ, А ОТНЮДЬ НЕ В СССР, ИЛИ США.  С такой же точно мордой я сидел в Париже, в Риме, в Варшаве, в Берлине, в Праге, это я только о столицах. И ничего не случилось. Я, как писатель и как человек в идеале пишу для всех (22.10.83).

Меня поразила Лиза (Елизавета). Впервые за последние лет двадцать мне захотелось вдруг взять кисть краски и написать портрет. Какая удивительно цветная голова и оригинальная фигура. Она очень незаурядный человек, очень (18.06.89).

Ты не заметил, что ВСЕ ДО ЕДИНОГО выдающиеся советские поэты – Твардовский, Симонов, Евтушенко, у (больше не могу припомнить выдающихся) плюс безусловные двойники Бродский – Вознесенский решительно не знают и пренебрегают и русской историей и русским языком. У молодых это уже возведено в принцип. То есть язык для них для всех стал не главное, а как бы подсобное нечто для пропаганды своего я. Это чисто коммунистическое явление… (23.08.90).

О своем значении Соснора говорил со спокойной категоричностью, без вызова и эпатажа. Видел себя в одном ряду с тремя поэтами: Пушкиным, Блоком и Хлебниковым.

Остальных: Ахматову, Пастернака, Мандельштама – считал эстетически второстепенными. К Цветаевой, правда, относился великодушно: все-таки самая заветная книга «Верховный час» названа ее словами.

Соснора – весь в будущем, в грядущем понимании потомков. Пока его сторонники в меньшинстве, но они есть, и притом это не только старики-ровесники, но и довольно молодые поэты, молодые филологи. А споры продолжаются и по сей день, что не так уж плохо. Даже втраурном июле 2019 года известный питерский востоковед-шумеролог, Владимир Емельянов, автор серьезной книги о Владимире Шилейко (мы с ним сходимся во многих вопросах, например, в отношении к Высоцкому) вдруг огорошил, объявив Соснору «несчастным поэтом» и мотивировав это тем, что «ни одна его строка ни пошла в народ». Ну, критерий небезусловный, однако слова эти ранили меня в сердце. Все ищу аргументы для возражения. Кого считать «народом»? Бывают народы большие и малые. Вот наша семья – она тоже народ в каком-то смысле. А в наш язык вошло множество строк Сосноры.

Он изменил, но извинился (поэма «Цыгане»). Так мы говорили о внешне пристойном, но жестоком по сути поведении. Ольга Новикова, в частности, вложила эту фразу в уста героини повести «Суперфлю», столкнувшейся с мужской эмоциональной тупостью.

Вы — сами! Я себя не обещал («Традиционное»). Не обещать себя – не с этого начинается реальное самостоянье личности? А пообещаешь себя – власти ли, отдельному ли человеку – и себя потеряешь.

На львиных лапах зверь-аристократ / в кунсткамере покуда, не в аду. (Из того же «Традиционного», иногда мы цитировали только первый стих.) Словесный автопортрет Сосноры.

Ежик, но есть же и я! («Закат в дождь»). Это об одиночестве и незащищенности.

Но даже в душе/ я не сторонник сексуальных революций («Мой монгол»).  Эти слова надлежит произносить с Соснориным сарказмом.

Стонут в постели стихами девки искусства («Верховный час»).  Тоже саркастически – о, так сказать, творческой молодежи.

Жил он так, как желал, умер так, как умел. («Посмертное»). Тут смысловой диапазон сарказма фантастически широк. Можно эту строку произнести презрительно, можно с сочувствием, а можно и с одобрением. Сказано о Человеке как таковом, о Сыне Человеческом.

А как-то года три-четыре назад мы с Ольгой стоим на остановке, в ожидании трамвая, который повезет нас к внучкам. Снег идет, а трамвай – нет. Негромко цитирую: В душе моей лишь снег да снег. / Там транспорт спит и человек. / Ни воробьев и ни собак. / Одна судьба. Одна судьба.

— Соснора –это поступь, — говорит Ольга. – Поступь Командора.

Эта поступь слышится до сих пор…

Владимир Новиков

26.04.2021

Источник: novikov.poet-premium.ru

Sitemizde yayınlanan haberlerin telif hakları gazete ve haber kaynaklarına aittir, haberleri kopyalamayınız.